Прочитала статью , в которой говорится о том, что в Западной Африке - в королевстве Мали, в частности, существовало что-то вроде каст. Этот институт после распада Мали был унаследован возникшими на его месте государствами и этносами... Сложившаяся в Африке кастовая система заметно отличалась от индийской, но все-таки... В самых общих чертах классовая стратификация развитых обществ была такова: свободные, принадлежащие к той или иной касте, рабы...
Люди каст не имели права владеть землей, не могли претендовать на власть, не имели права брать супругов из других сословий и были ограничены в свободе передвижения, а в остальном, прекрасная маркиза))... были свободны как ветер и имели весьма привелегированное положение в обществе... Это странное промежуточное положение между свободнорожденными и рабами занимали ремесленники, среди которых на особом счету были кожевенных дел мастера и кузнецы. Последняя каста считалась опасной для простых смертных, поскольку предполагалось, что кузнецы состояли в какой-то особенной связи с божественными силами, от коих они и получали свою таинственную власть над металлом. У этой касты имелась еще одна важная социальная нагрузка - они были носителями народной памяти. Из их среды вышел "подкласс" сказителей и придворных певцов. Эта социальная группа полагалась уже настолько могущественной и социально-опасной, что сказителей хоронили в стволах баобабов, дабы не загрязнять землю через прямой контакт с их останками...
Сильный ход конем...

Отрывок из книги капитана Роберта Рэттрея, одного из самых первых колониальных этнографов, изучавших ашанти. (R.S. Rattray "Religion and Art in Ashanti", Oxford at the Claredon Press, 1927, p. 24)
"Мне иногда думается, что будь эти люди предоставлены самим себе в поисках своего собственного спасения, рано или поздно появился бы какой-нибудь африканский Мессия, который бы додумался до идеи очистить их пантеоны и их религию от идолов (фетишей). И тогда Западная Африка могла бы стать колыбелью новой религии, признающей Великий Дух, который, будучи Единым и Неделимым, тем не менее проявляет себя во всем сущем и учит людей слышать Свой голос в течении Своих рек и в шелесте Своих ветров меж деревьев."

Регина родилась в маленьком городке, или лучше сказать, большой деревне под Роттердамом. Сколько шансов было у нее в жизни? Много. К сорока годам она износила сорок пар обуви, посетила сорок стран, сменила сорок мест работы, побывала в отношениях с сорока мужчинами и не родила ни одного ребенка… К сорока годам она начала утрачивать интерес к сексу и поэтому раздумала открывать салон эротического массажа в родной деревне, тем более, что кредита на получение необходимых для открытия бизнеса сорока тысяч она так и не получила. Отметить свое сорокалетие она решила в Гане. Лет в двадцать с чем-то она уже была в этой стране, но практически ничего не запомнила кроме сладковатого вкуса местной трави и того, как плакала в плечо своей тамошней подружки «Ну как он мог?! Как он мог?! Я бы, может, вышла за него замуж и сделала ему приглашение в Голландию. Неужели он думает, что украв у меня жалкие двести крон, паспорт и билет домой, он получил больше, чем если бы остался в дружеских отношениях со мной?!! Ты мне скажи, как он мог? Ведь он же спал со мной?!!»
Мы не знаем, что собиралась увидеть Регина в Аккре в этот приезд, но зато знаем, что она там увидела. Она увидела обломок кости, торчащий из язвы на ноге сидящего на обочине дороги Кверку. Когда она привезла мальчика в центральную городскую больницу для того, чтобы ему сделали операцию за ее счет, она увидела там Дору с перевязанными ладошками и ступнями.
Регина не зажмурилась и не отшатнулась с ужасом, ей хватило мужества и настойчивости для того, чтобы начать выяснять, как живут и где ночуют дети бездомных. Когда же она узнала, что калеки и бездомные пользуются услугами двух- и трехлетних проституток, она поняла, что никуда и никогда уже не уедет отсюда. Она уехала. Через три месяца, найдя для вылеченных на ее деньги детей временное пристанище. Вернувшись в родной городок, она, не заходя домой, отправилась в церковь. Через пять недель она вернулась в Аккру. На открытом ею счету было семь тысяч четыреста двадцать девять крон пожертвований, все, что ей удалось собрать в родной деревне, Роттердаме и Амстердаме. С этими деньгами Регина сумела организовать приют для детей уличных нищих.
Главная сложность заключалась в том, что эти дети не сироты. Переговоры с родителями были большей частью абсолютно безнадежны. Многие из них в буквальном смысле не хотели ничего - ни разговоров, ни перемен. Ребенок для нищего – источник доходов. Большая часть этих людей – черствые циничные озлобленные калеки, физически или морально они искалечены почти непоправимо. Если в детях еще удается пробудить что-то доброе, если они потом становятся, то родители их почти безнадежны. Никакие сантименты и увещевания, никакие рассуждения о будущем на них не действуют. Они живут сегодняшним днем и сегодняшними нуждами. Они не верят ни в чье бескорыстие. Большая часть переговоров Регины заходила в тупик с самого начала, когда родители объявляли сумму, за которую согласятся расстаться с ребенком. К концу первого года жизни Регины в Аккре в «доме ребенка» Регины было семь детей Сейчас, через семь лет, в приюте живет шестьдесят девять детей. Самые первые дети уже достигли совершеннолетия и, получив немудреные профессии, зарабатывают себе на хлеб. За семь лет трех девочек матери вытребовали обратно. Одну из этих малышек Регина разыскала только через четыре года, когда той исполнилось одиннадцать, и сумела забрать обратно в приют. О второй – четырехлетней – за которой мать явилась в отсутствие Регины и силой увезла на такси, до сих пор ничего не известно. Одна девочка попала к ней беременная, родила, покормила ребенка и сбежала.
Регина регулярно совершает ночные рейды по городу, посещая старые и разыскивая новые ночлежки. Она постоянно ведет переговоры о новых детях. Кому-то из мамаш удалось с ее помощью чему-то подучиться и открыть либо собственную торговлю, либо что-то вроде салона парикмахерских услуг – в одном лице. Раз в год она ездит в Голландию отчитываться перед основными спонсорами. Время ее тратится кроме этого на бесконечные бюрократические усилия – компании в поисках новых фондов и отчеты. Один фонд на последнем этапе переговоров поставил условием, что директором приюта должен быть человек африканского происхождения. Пойнт. Как бы там ни было, она сумела приобрести участок земли и построить на нем свой приют, чтобы перестать платить аренду за те два дома, что она снимала с третьего по шестой год с начала своей деятельности. Староста первой деревни в приггороде Аккры, где она снимала первый дом для приюта, объявил ей неггласную войну: на участок подбрасывали змей, кто-то по ночам вытаптывал огород, воровал белье с веревок. В итоге ей пришлось искать новое место для приюта.
О том, сколько всего ей нужно организовывать, можно только догадываться, но очень-очень смутно. Никто из детей, которых она забирает с улицы, не умеет читать. Большая часть их имеет тяжелые психологические проблемы: поначалу почти все они замкнутые, озлобленные, глубоко травмированные дети. Кое-кто из детей имеет физические увечья. Многие не справляются со школьной программой, потому что не умеют концентрироваться. Кто-то, пойдя в школу впервые в десять лет, стал первым учеником в классе. Регина старается дать им элементарные вещи, без которых у человека нет будущего, – чувство, что кто-то о тебе заботится, чувство, что ты кому-то нужен (в приюте каждый ребенок постарше опекает одного из младших), крышу, совместные трапезы, возможность ходить в школу и хоть немного детской беззаботности...

В одной мусульманской деревне на севере мы однажды натолкнулись на закованного в цепи нищего. Он был настолько ободран, что лохмотья едва держались на его голом теле, молодом и сильном, кстати сказать: сложением Аллах парня явно не обидел и от недоедания он в детстве не страдал, да и в нынешнем нищенстве, вероятно, тоже. Попрошайка передвигался по пыльной улице мелким семенящим шагом, поскольку цепи не позволяли ему шагать широко, и таскал в скованных руках миску для подаяний, каковую и не замедлил протянуть нам. Вид у него был достаточно вменяемый, если не считать характерного ускользающего взгляда с поволокой, какой бывает у наркоманов. Мы поинтересовались у местных, почему этот человек закован в цепи и получили неожиданный ответ: «Этот человек сошел с ума, он вдруг начал мучить и резать беременных домашних животных: кошек, собак, коз. С ним разговаривали, пытались его вразумить, но ничего не помогало, он продолжал вспарывать брюхо ни в чем неповинным тварям, поэтому на совете старейшин было решено заковать его, чтобы он больше не мог этого делать.»

Город делает с людьми гораздо более страшные вещи. В Аккре одна проститутка опустила руки и ноги своей четырехлетней дочери в кипяток – в наказание за то, что девочка ее не слушалась. Мамашу даже под суд не отдали. Какие шансы есть у ребенка, которые в четыре года заторможен в развитии, потому что его регулярно бьют по голове? Какие шансы были у четырехлетней Доры после того, как мать обварила ее конечности? Считается, что, если сложить число лет пациента с величиной площади поражения кожного покрова в процентном отношении к площади тела, и полученное в сумме число окажется меньше ста, пациент имеет все шансы выжить. Дора выжила, но в центральной больнице Аккры не было специалистов по пересадке кожи, либо средств на такую операцию, потому что бесплатная медицина бывает только в кино советских времен, поэтому кожа на ее ручках и ножах зарубцевалась страшными рубцами, которые скрючили ее ладошки и ступни. Девочка стала инвалидом.

Отец Кверку – слепой нищий. Свою мать Кверку не помнит. Все, что он помнит из своего раннего детства, это один бесконечный день, когда он под палящим солнцем водит отца за руку от машины к машине, и жестами просит у водителей милостыни. Подают редко. Еще он помнит драки с другими нищими, которые иногда, стоит ему зазеваться, успевают выгрести из миски отца несколько монет. Во время таких драк противник часто встречал Кверку с ножом наперевес, и тогда мальчик был вынужден отступать ни с чем. Отец отвешивал ему пару затрещин и ворчал, что в бою побеждает не самый сильный, а самый злой. Кверку думал, что будь у него нож, он бы еще показал обидчику. Обиду делить было не с кем. От отца кроме тычков ждать было нечего. Они работали с рассвета до заката, весь день напролет. В жару отец покупал пакет с водой на двоих, но сам выпивал почти все. Передыхали они только, если начиналась гроза. Отец побирался бы и под дождем, но в дождь никто не подавал. Когда начинался ливень, они с отцом и другими нищими спешили укрыться под ближайшим деревом, но все равно обычно промокали до нитки. Разносчикам газет и журналов было лучше – у них был свой металлический контейнер с навесом. Других торговцев они пускали под навес, а попрошаек прогоняли. Мальчик за всю свою жизнь только три ночи ночевал в настоящем доме под настоящей крышей. Однажды полиция совершила рейд по городу и арестовала всех нищих и калек, которые не успели разбежаться. Их посадили в несколько автобусов и привезли в сумасшедший дом: городские власти готовились к приезду американского президента Блина Клинтона. После визита Клинтона почти всех бездомных отпустили. Когда Кверку подрос настолько, что смог стоять за себя в драках, отец раздобыл для него нож и посадил на отдельное место на одном из центральных перекрестков города изображать калеку, а в поводыри себе нанял мальчишку помоложе. На этом перекрестке подавали неплохо: там было много прохожих. Еще мальчик помнит, что успел попрощаться с жизнью, увидев, как на него, сидящего прямо на асфальте, на обочине, несется потерявший управление микроавтобус. Он потерял сознание от страха, а очнулся от боли. Так Кверку стал калекой. Ему раздробило кость ниже колена. Безногая старуха примотала ему к ноге деревяшку. Кость срослась, но неправильно: один осколок то и дело при каком-нибудь неосторожном движении выглядывал наружу, распарывая кожу и мышцы изнутри. Кость удавалось вправить обратно, но на ноге у мальчика образовалась незаживающая язва. Отец в итоге остался даже доволен: у Кверку был настолько убедительно искалеченный вид, что ему стали заметно больше подавать. Он перевел его на другой перекресток и заставлял скакать на костылях вдоль ряда остановившихся на светофоре машин. Какие шансы были у мальчика в жизни?

Предания народов Мандэ к такой седой древности, конечно, не восходят. То, что я сейчас расскажу, относят к событиям 13 века нашей эры. И все-таки кто его на самом-то деле знает, из каких времен зачерпнут тот или иной фольклорный мотив. Этот рисунок из Сахары в любом случае выглядит просто идеальной иллюстрацией к истории про Женщину-Быка, одной из наиболее популярных в рассказах цикла про Суньяту - основоположника империи Мандэ (привожу в немножко вольном пересказе по статье Conrad, D. 2006: Oral Tradition and Perceptions of History from Manding Peoples, in Akyeampong, E.K. Ed. Themes in West African History).

Героиня этой истории Камисса, могущественная колдунья-оборотень. Король страны До, сводный брат Камиссы, лишает ее доли в наследстве. Разъяренная колдунья решает отомстить братцу и превращается в быка. Чудовищный зверь камня на камне не оставляет от поселений подданных короля и умерщвляет любого охотника, который пытается к нему приблизиться. Вероятно, так дольше продолжаться не может, требуется развитие событий. На сцене появляются два охотника из другой страны, - если не ошибаюсь Дан, - два брата, Данманса Вуланба и Данманса Вуланни. Им удается подружиться с Камиссой в ее человеческом обличье и женщина открывает им большой секрет: как можно убить ее в облике быка. Взамен она берет со своих новоявленных друзей обещание, что они возьмутся доставить младшую сестру Камиссы, Соголон, в целости и сохранности к Магану Конфаре, королю страны Конфара. Дело в том, что было предсказано, что сын этого короля от жены, на которой Маган Конфара пока еще не женат, станет величайшим героем и основателем оргомного королевства. И вот, чтобы предсказанное сбылось, Камисса превращается в быка, младший из братьей Данманса его убивает, и в качестве воззнаграждения король разрешает братьям выбрать для себя любую неженатую девушку королевства До. Братья выбирают некрасивую калеку Соголон и после целого ряда приключений и всяких сложностей доставляют ее ко двору Магана Конфары. То, что было дальше, уже отдельная история. (Продолжение следует :)

История, на мой вкус, - роскошь народного воображения, повороты сюжета такие неожиданные, что дух захватывает. Логика событий, что называется, уму недостижимая: брат нехороший оказался, а какие-то неизвестно откуда взявшиеся прохожие хорошие и благородные. Величайшая героиня эпоса приносит себя в жертву для того, чтобы сбылось пророчество. Пророчество сбывается, а героиню-то уже не вернешь: чудес не бывает. Братья невесту получают, но отдают какому-то чужому дяде. Невеста между тем оказывается не без изъяна. И тут вспоминается сцена на дне озера Ильмень: Садко все воротит рыло, пока перед ним проводят одну за другой триста красавиц. Ему других триста, а оне ему опять не климатят. Третью партию невест ведут, девушки одна другой краше, как на конкурсе "мисс Вселенная", а гусляр опять сидит без внимания и кажет только на самую последнюю, девушку-чернавушку.

Следующий рассказ будет про то, что гонджа при ближайшем рассмотрении оказались те еще орлы, а арабов, как выяснилось, в наших краях было вообще-то далеко не двое. Но чтобы поставить все на свои места, придется сделать здоровущее лирическое отступление и начать оное с того, что в европейской религиозной живописи в эпоху Возрождения сложилась такая традиция – в сюжете про поклонение волхвов изображать одного из королей, а именно Бальтазара, черным. Меж тем, в те времена, когда традиция сия складывалась, все известные европейцам чернокожие были привезенными из Северной Африки невольниками. А тут дары – золотые кубки, скатный жемчуг, хрусталь, ларцы с филигранными украшениями, ломящиеся от золотых украшений, притороченные к верблюжьим седлам тюки, усыпанные драгоценными камнями короны, парча, бархат, страусиные перья и прочая роскошь. Откуда бы? Оказывается, оттуда, что бытовало-таки по Европе мнение, что в глубине Африканского континента за бесплодной пустыней находится некое баснословно богатое королевство, в столице которого, легендарном городе Тимбукту, золото растет на земле как морковь, собаки короля ходят в золотых ошейниках, а от сияния крыш на солнце можно запросто ослепнуть. Дыма без огня, конечно, не бывает. Самым известным источником сведений об этом легендарном королевстве была книга уроженца Гранады аль-Хасана ибн Мухаммеда аль-Ваззана аз-Заййати аль-Фаси, пленника итальянских корсаров и впоследствии протеже папы римского Льва X, взявшего себе литературный псевдоним Лев Африканский в честь своего высокого патрона. На итальянском языке она была опубликована в 1550 году в Венеции под названием «Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней есть». Что интересно, чернокожие Бальтазары появляются на картинах по крайней мере лет за пятьдесят до этого, ну т.е., очевидно, помимо Льва Африканского были и другие источники утечки информации.



Но дабы не слишком растекаться мыслию по древу, вернемся в Африку в излучину реки Нигер, среднюю часть ее бассейна. ( Read more... )

Я, можно сказать, принципиальный противник экранизаций: просто не знаю ни одной, которая была бы лучше оригинала – за одним-единственным счастливым исключением, но о нем в следующий раз. Зато вреда от них, на мой взгляд, очень много: экранизации обедняют наше воображение и крадут что-то от книги даже задним числом. Часто крадут очень много. На мой взгляд, ни одна экранизация не причинила большего вреда одноименному произведению, чем фильм «Out of Africa». Он выворачивает наизнанку и извращает всю книгу, и не просто извращает, а не оставляет в ней ровным счетом ничего из ее главных достоинств. Если бы я была Карен Бликсен, я бы просто подала на продьюсеров в суд.
Обвинение по пунктам. В книге Африка – в фокусе. У Бриксен редкий дар наблюдать окружающее пристально и пристрастно. Она любит Африку, эта книга – о том, как она ее открывала для себя. А в фильме Африки нет, она там присутствует только в качестве экзотической декорации, шаблона и штампа. Следующее. В книге у автора и читателя – много-много времени: Бликсен провела в колонии около двадцати лет. Книга эпична, и при этом сдержанна и даже сурова. Фильм слащав и после него остается ощущение, что все действие заняло от силы пару лет. Все галопом. И самое главное и страшное: в книге совсем нет личной жизни Карен Бликсен, она не об этом. А фильм как раз настырно и бесстыдно эксплуатирует именно эту тему. В том, что касается самой Карен, книга беспристрастна и целомудренна. Но все, что в книге вынесено за скобки, в фильме внесено на всеобщее обозрение: дотошный сценарист не щадит своих сил, чтобы перетрясти все грязное и чистое белье Карен. Слово «сифилис» она сама не употребляет ни разу, бывшего мужа упоминает единожды вскользь, без каких-либо частных подробностей. А создатели фильма, конечно, не пропустили солененького. Это красивый фильм – в чьем-то понимании, но я лично после него просто плакала от обиды за то, что Голливуд своей недрогнувшей когтистой лапой сотворил с Карен Бликсен, как – из лучших побуждений, вероятно, - переврал ее тонкую и умную книгу, как превратил нечто неповторимое и уникальное в совершенно банальное и глупое, причесал под одну гребенку, подвел под общий знаменатель.
Ну а теперь, выпустив пары, расскажу о трех эпизодах из книги, в которых, на мой взгляд, почерк и стиль Бликсен проявляются наиболее ярко.
Первый из них о том, что незадолго до отъезда Карен из Африки население соседней деревни собралось отмечать какой-то свой важный ежегодный праздник, который празднуют всю ночь напролет, при полной луне. В этот раз праздник устраивался в ее честь, и в качестве признания и признательности Карен в него был внесен отдельный пункт: танец стариков. Дело было в том, что старики выходят танцевать по очень редким и очень значимым поводам, и за всю свою жизнь в Африке Карен еще ни разу не слыхала о том, чтобы старики танцевали. Ей была оказана высочайшая честь. И вот праздник начался, седоголовые старики под бой барабанов с большим достоинством вышли в круг и только-только начали, вспоминая свою собственную молодость, свои неспешные зачаровывающие движения, как вдруг - совершенно беспрецедентный случай - из Найроби ночною порой прибыл нарочный со срочной депешей для Карен. В депеше содержался приказ колониальных властей немедленно отменить языческую вакханалию и всех разогнать. И Карен была вынуждена объявить этот приказ, понимая, насколько невозможно он сейчас прозвучит, и одновременно, что кроме нее нет никого, кто мог бы это сделать. После ее объявления пришедшие проститься с ней африканцы молча расходятся по домам. Горькая чаша для Карен. Горькая и голая правда о том, как тут все было на самом деле в колониальные времена: какая бездна непонимания и какое измывательство – из каких-то высших благородных целей просвещения и борьбы с язычеством – над несчастным местным населением.
Второй эпизод я даже пересказывать не буду, а лучше процитирую. Карен пишет о том, что иногда в минуты крайней усталости или когда она заболевала, на нее находило странное ощущение, будто все от нее отстраняются и отчуждаются. Кому не знакомо?

В последние месяцы моей жизни в Африке, когда меня преследовали неудачи, оно внезапно охватывало меня, как темнота, и я даже стала бояться его.
В тот четверг в Найроби знакомое чувство застало меня врасплох и потрясло своей силой - уж не схожу ли я с ума, подумалось мне. Каким-то непостижимым образом весь город был погружен в глубокую печаль, все люди, которых я встречала, были опечалены, и среди этой всеобщей скорби люди от меня отворачивались. Никто не хотел остановиться и поговорить со мной, мои друзья, заметив меня, садились в машины и уезжали прочь. Даже старичок-шотландец, мистер Дункан, владелец бакалейной лавки, у которого я покупала товары много лет подряд, с которым танцевала на большом балу в резиденции правительства - увидев, как я вхожу в его лавку, посмотрел на меня с каким-то ужасом и обратился в бегство. Я почувствовала себя в Найроби совершенно одинокой, как на необитаемом острове.
Фараха я оставила на ферме встречать Денниса, и поговорить мне было не с кем. Кикуйю в таких обстоятельствах ничем помочь не могут: у них иное ощущение реальности, да и сама их реальность слишком далека от нашей. Но я была приглашена на ленч к леди Макмиллан в Хиромо; там, я надеялась, будут белые люди, с которыми я смогу поговорить, и они меня успокоят.
Я подъехала к прелестному старому дому на окраине Найроби, к которому вела длинная аллея, обсаженная бамбуками, и нашла всех гостей в полном сборе. У всех были скорбные лица, и когда я вошла, все сразу замолчали. Я села рядом со своим старым другом мистером Балпеттом; он, не поднимая глаз, проронил несколько слов и замолк. Я попыталась сбросить черную тень, которая совсем придавила меня, и заговорила с ним о восхождениях в Мексике - но он, казалось, совсем ничего о них не помнит. Я подумала: мне нечего делать среди этих людей, они мне не помогут, нужно возвращаться на ферму. Деннис, наверное, давно уже там. Мы с ним будем разговаривать и вести себя, как нормальные люди, рассудок снова вернется ко мне, я все узнаю, все пойму, мне все станет ясно. Но когда мы кончили завтракать, леди Макмиллан попросила меня пройти с ней в маленькую гостиную, и там она сказала мне, что в Вои случилось несчастье. Деннис упал вместе с самолетом и разбился.

Все. Нигде на протяжении всей книги она ни разу не говорит о том, какие отношения связывали ее с Деннисом, какую роль он играл в ее жизни. Он просто появляется время от времени и снова уезжает, чтобы один раз совсем не вернуться. Только после этого эпизода читатель может догадаться о том, что Деннис был для Карен очень близким человеком. Этот коротенький кусочек кажется мне воплощением того, каких высот драматизма можно достичь за счет максимально отстраненного от собственных эмоций повествования. Читатель до самого последнего момента остается, также как и Карен, абсолютно неподготовленным к этому страшному известию.
И самый последний – мой эпизод – это рассказ Карен о том, как она уезжала из Африки. Плантация была не ее личной, а приобретенной на паях с какими-то компаньонами. Поскольку она практически уже не приносила прибыли, компаньоны настояли на том, чтобы продать землю и ферму. И вот Карен пишет о том, как упаковывает и отправляет домой свое имущество: книги, хрусталь, фарфор, мебель, расстается с прислугой, по очереди прощается с людьми и местами, завершает все последние дела, которых день ото дня становится все меньше, как будто крохотный островок суши у нее под ногами становится все меньше и меньше и вот-вот совсем скроется под водой. Отъезды всем знакомы. Мне нравится то, как она описывает свои чувства. Карен пишет, что хотя она все это сделала своими руками и совершала шаг за шагом все поступки, которые должны были рано или поздно увести ее из Африки, она смогла все это сделать только потому, что где-то про себя до последней минуты, даже садясь на пароход, направлявшийся в Европу, была глубоко убеждена в том, что в самую последнюю минуту произойдет какое-то чудо и она никуда не уедет. Я читала ее книгу в свой самый первый год в Африке, понимая, что и сама когда-то буду уезжать точно также, и на этом почти детском объяснении того, как можно совершить невозможное, меня просто пронзила психологическая достоверность рассказа. Такая небольшая подробность и столько жизни за ней!
Если бы я у кого и хотела учиться писательству, то это у Карен Бликсен, а эти три эпизода внесла бы в хрестоматию начинающего бумагомарателя.

Странное чувство, человек уходит навсегда и все-таки возвращается. Прошло какое-то время, и Лена написала мне, что дала ссылку на мои воспоминания об Андрее Артурыче одному из его учеников второй генерации из второй школы (ну т.е. буквально номер два за универмагом "Москва"), как выяснилось, АА и сам в ней учился. Этот ученик поместил у себя еще одно воспоминание о немного незнакомом нам Андрее Артурыче и "прощальную задачу", которую он составил для тех своих выпускников. Там все легко находится. Эти фотографии оттуда. Мои все в Москве.

А потом произошло еще нечто более странное и удивительное: мне написал Владимир Рубан из Бостона. Помните такое имя по рассказам АА? Одноклассник его из этой самой школы номер два. И прислал песню, которую он написал после приезда АА к нему в Бостон в 1999 году, и рассказ о том, как и почему она была написана. Я все это прослушала и прочитала со смешанным чувством, горьким и светлым одновременно.

У меня (и не у меня одной) последние несколько лет были совсем суматошные, в особенности во время приездов в Россию, ну да, обстоятельства, будь они неладны, всегда какие-то обстоятельства, то одно, то другое, и чем старше, тем туже закручивается спираль, но при этом всегда было ощущение, что и ориентировщики, и Андрей Артурыч рядом, что вот-вот только вся суета пройдет, и, конечно, надо будет заскочить, поговорить, позвонить. Я как-то все последние годы не оказывалась в Москве на день рождения АА и тем самым самый насущный повод зайти (ну хотя бы позвонить, что уж там лукавить!) отпадал. Ну и как бы там ни было, после удара под дых при известии о том, что АА больше нет, первое и самое остро осознанное чувство, это "как же я по нему соскучилась" и какое-то отупелое недоумение от осознания, что это уже навсегда и неотменимо, что уже никогда не зайти, не позвонить, не обменяться даже взглядом. И вот Владимир Рубан своим появлением в каком-то смысле возвращает мне его, ну и не мне одной, конечно, а всем нам, потому что, собравшись с духом, я перескажу или дам желающим почитать его рассказ. И песню, кто захочет, может послушать, м.б. не сейчас, а потом, сейчас не хочется никуда спешить, потому что уже некуда.
Своим рассказом Владимир возвратил мне какую-то неизвестную нам часть жизни АА - хотя имя Владимир Рубан выплыло потом из глубин памяти, что-то, значит, было известно - возвратил школьную юность АА, его приезд в Бостон, и вдруг, узнав все это, я почувствовала, как мне становится стыдно, что человек, которого, как казалось, ты прекрасно знал и считал очень важным в своей жизни, навсегда дорогим и близким, на самом деле был тебе мало знаком, а ты об этом даже не задумывался, - да, да, он, конечно, что-то рассказывал, но мы были юные и глупые, и у нас всегда был яркий и интересный сегодняшний день, который он делал таковым, и все то, что было в его жизни до, шло мимо, и все, что было после, как выяснилось - тоже прошло мимо. Я со стыдом узнала, что он, оказывается, после нашей первой преподавал потом еще в своей второй. Про Олимпиады знала и то спасибо. Про детей в общих чертах. Что-то Лена рассказывала, мы с ней действительно часто встречались в годы учебы в МГУ, но своя жизнь шла дальше и уводила все дальше. И теперь этого безмерно жаль, и все это действительно уже непоправимая потеря и неизбежно сопутствующее утрате чувство вины перед ним и перед собой.

В песне Владимира нет - тех трех лет, когда АА был с нами, - а есть что-то из того, что было до и после. И от этого чувство потери острее, но вместе с тем возникает и чувство странной радости и благодарности другому человеку за то, что поделился своим, дал возможность узнать немного получше "нашего" Андрея Артуровича, как будто за него - в каком-то смысле - простил, протянув издалека руку.