Home

Advertisement

Customize
poor_lunatik
21 April 2017 @ 01:28 am
Советую всем новоприбывшим заглянуть в начало журнала
http://poor-lunatik.livejournal.com/881.html
там я объяснила, почему Африка и почему офф-лайн, и вообще все интересные байки - растут оттуда, а сейчас я что-то скатилась в ежедневную рутину и сплошные лирические отступления от темы
С уважением, Ваш Бедный Лунатик

PS: я, увы, довольно ленивый юзер, отчасти это связано с тем, что у меня довольно медленный интернет (провайдер по-прежнему родной мой офф-лайн), поэтому я редко собираюсь с духом, чтобы залезть к себе в профиль и обновить его. Я крайне редко оставляю комменты в чьих-то журналах, даже в тех, куда заглядываю регулярно. У нас тут, в Африке, время течет по-другому :))) Пока я собираюсь кого-нибудь зафрендить, некоторые френды уже успевают расфрендить меня. Я не обижаюсь, но иной раз удивляюсь, что вот надо ж, был человек, был интересный журнал, а вдруг нет как нет... Вы тоже не обижайтесь, пожалуйста... служенье муз не терпит суеты, если это судьба, то мы с Вами обязательно взаимно за-френдимся... Всего Вам доброго и спасибо большое, что заглянули сюда!
 
 
poor_lunatik
22 January 2009 @ 12:40 am
Тут наступил очередной харматан: в Аккре стоит сухая пыльная жара. Пол только вымоешь, он уже через три минуты сухой и снова пыльный. За окном каждые две-три минуты раздается громкий треск: на акации (и откуда она там только взялась, я была уверена, что там ничего кроме кроны мангового дерева нет) от жары лопаются огромные стручки. Под этот треск я пакую монатки, сортирую детские шмотки, что куда: это на выброс, это отдать бедным людям, это еще пригодится, взять с собой. Задача - свернуть хозяйство, созданное за одинадцать лет жизни, с двухсот кв метров в контейнер размером тридцать - кубических. Оценщики сказали, что мы в контейнер помещаемся на пределе, и это при условии, что избавляемся от плетеной мебели. А поскольку основной багаж (кроме мебелей красного дерева) книги и африканский арт, то тут сплошная головная боль: ничего ж не выбросишь, все жалко )))
Под сухой треск разрывающихся стручков раздается телефонный звонок. Я беру трубку и слышу Викторию. Она у нас работала первые пять лет, а потом вышла замуж и уехала на север. Ее брат Куджо все еще с нами - ночным сторожем. Виктория просит меня передать Куджо, чтобы он ей срочно позвонил: у них в деревне произошла катастрофа, как она выразилась. Спрашиваю, что за катастрофа, и не верю своим ушам, потому что самым обыденным голосом Виктория сообщает нечто немыслимое: пожар, сгорела вся деревня. Дотла. Они едва успели убежать от огня. Муж пытался что-то спасти и чуть не сгорел сам. У них контейнер - в качестве выходного пособия она попросила нас "помочь ей" купить контейнер - что-то типа маленького коммерческого киоска - он со всех сторон железный - как огромный сейф, на ночь задраивается наглухо. Некоторые в таких живут: Куджо, например, которому мы тоже помогли обзавестись "магазином". Для многих это верх желаний: завести свое "дело". Так вот, продолжает Виктория, у нас все сгорело. Весь магазин. Вся деревня. Мы остались, в чем были. Хорошо, что успели убежать. Я начинаю распросы, а как сейчас, что дальше, что вы едите, где спите. Это деревня, говорит она, мы как-то обходимся. Когда это произошло? Четыре дня назад. Приезжали какие-то люди, обещали прислать палатки, но больше мы их не видели.
Еще немного она мне рассказывает, я обещаю передать Куджо, чтобы позвонил ей, и кладу трубку. Надо продолжать разбирать наше барахло, но мысли мои принимают уже иное направление, и дело спорится лучше. Я на днях еду в Мали на неделю, и надо же такому случиться, что буду проезжать на машине как раз через их райцентр, так что надо набрать им всего, без чего нам можно обойтись (и что не влезет в контейнер) и отвезти.
Набрался огромный тюк детских и взрослых шмоток, постельного белья, и чемодан без ручки с обувью. Она, конечно, частью распродаст это. Но неважно. Хорошо. На что-то же им надо есть. Как-то же надо поднимать "бизнес" сначала. В моей "посылочке", по местным (столичным) расценкам, минимум баксов на 300-400-500 шмоток. В деревне, среди погорельцев, может, и другие расценки, но тоже задаром ничего не найдешь. Вроде надо отвезти и сколько-то денег, но тут в наших рядах какое-то сомнение. Дело в том, что шесть лет тому Виктория, уже испросив предварительно денег на контейнер, уволилась все-таки несколько неожиданно и как-то так совпало, что почти сразу после того, как нас, лопухов и лохов, кто-то ограбил, тяпнув ни много, ни мало пять тясяч баксов. Подозрение тогда падало на электрика, работавшего в доме, но было также понятно, что он проник в дом, открыв его ключом, а не взломав. Ну и как-то так совпало, что электрик вскоре после того случая купил новую старую машину, а девушка уехала на север и открыла свой бизнесс. Ну да, ложки, осадочек, все вместе. (По мелочи Виктория заимствовала без спроса всякое разное точно). Так что сейчас мысли разные, типа, что вот если украла тогда, то в прок-то не пошло. А если не крала? За руку ж мы ни того, ни другую не держали? и все это уже в прошлом, а в настоящем - постоянная мысль на заднем плане: а сколько ж человек в их деревне, детей же, поди, море, всех, конечно, не оденешь и не прокормишь, но что смогу, все-таки надо сделать. И самой будет легче. Забот на один кубометр уже все-таки меньше стало )))
Так что у кого жемчуг, а у кого щи... и ничего кардинально не изменишь )))
 
 
poor_lunatik
01 June 2008 @ 02:07 am
наши африканцы ну ни хрена не умеют шить, не в обиду им будь сказано. даже иголок в хозяйстве не держат, ну типа прореху какую-нибудь зашить или пуговицу там оторвавшуюся приделать. нет такого навыка. на случай чего есть бродячие портняжки. мужики обычно - их издалека видно, поскольку они на голове таскают свой рабочий инструмент - ни много ни мало, а какую-нибудь китайскую машинку "butterfly". есть еще стационарные портные, тут чаще тетки. им заказывают кабу - это такой сногшибенный местный наряд. и вот его-то они шить и не умеют. ну т.е. сшить сошьют, заказчица заберет, деньги заплатит и останется довольна и будет носить годами и еще дочери потом передаст, но штука в том, что кое-какие концепты они при этом не улавливают. Дело в том, что каба это такой как бы европейский старомодный костюм - жакет с рукавами, карманами, пелеринками и рюшами и узкая длинная юбка-тюльпан с разрезом. Шьется каба из разноцветного набивного ситца, а название костюма происходит от слова cover - по характерной особенности - это костюм, закрывающий плечи, что было в диковинку для местных дам. Местный традиционный женский наряд состоит из трех кусков ткани, каждый ярда по два. Первый намотан гнаподобие длинной юбки на талию, второй обернут под мышками вокруг груди, а третий - либо на голову чалмой, либо служит для того, чтобы ребенка к спине примотать, либо просто поверх второго еще раз вокруг талии обернуть. Плечи по-любому открыты. (Оговорка - речь идет, конечно, не про выходцев с севера, там у нас мусульмане, там таких глупостей, как открытые плечи не водится) Речь про южан - акан т.е., которые в последние полстолетия оказались в контакте с европейцами. Ну и вот обратно к кабе - в общих чертах местные портнихи, конечно, знают, что у кабы должны быть вытачки и рукава, но о том, что вытачка должна быть посажена на место, т.е. не пересекать грудь поперек, а доходить в аккурат до самого выдающегося места, а также о том, что верхняя часть рукава выкраивается не как полукруг, они все, кажется, и не подозревают. Иностранцы тоже - посмотрят в магазинчике - рубаха/платье/брюки вроде красивые, а как наденешь, то ровно коровье седло, а в чем дело не понимают. Тут нужен глаз, который с детства на уроках труда линейкой по рукам били )))
Я не то, чтобы кого-то порицаю. Кабы с неправильными вытачками упорно шьют и носят, и все довольны. Так часто бывает, когда одна культура у другой что-то заимствует. Я, например, десять лет все никак не могла добиться, чтобы у меня соус из оккры был нужной консистенции. Повар делал все по моей инструкции, и вроде правильно, а вот не то. И тут я на днях догадалась попросить его жену сделать мне okkro stew. Она сделала - у нее все, как положено. Нужная слизистая консистенция, которую я просто обожаю, ибо соус надо есть руками, и он должен тянуться и быть скользким, а не водянистым. Оказалось, секрет есть - если не положить туда трошки размолотого в порошок "белого камня", то ничего и не выйдет. И камень этот я тыщу раз на рынке видела, а вот все десять лет и близко не подозревала, зачем он нужен... ну так и они с вытачками, положено делать, делают, а что это функциональная вещь, а не странный декоративный элемент, им и невдомек: с детства на уроках труда не объяснили...
 
 
poor_lunatik
31 May 2008 @ 11:26 pm
Мне сегодня что-то совсем хреново, и я в полубреду ловлю себя на желании стать маленькой девочкой - ну не совсем маленькой, а вполне уже большой, лет этак 12-13, жить с мамой, папой и сестрой в нашей старой двухкомнатной на втором этаже, в десятом подъезде солдатского дома, названного так, потому что его солдаты построили, в понятном мире, где все ясно и определенно, откуда, куда и зачем, где все прочно и незыблемо: на Новый Год - Голубой огонек, на восьмое марта - мимоза, в мире, где нет еще никаких гиацинтов, а есть дача в Серпухове, любимый дед, забор, крепость, монастырь на горизонте, варенье в огромном тазу, полоскание белья на колонке, каникулы, и снова - школа, астры, белый фартук, парадная линейка, новая форма, белые воротнички, запах мела от тряпки, которой стирают с доски... и никаких чтобы тебе Африк, вирусов, подозрений на малярию, жары и вопросов о том, как жить дальше...
 
 
poor_lunatik
19 May 2008 @ 03:03 am
Прочитала статью , в которой говорится о том, что в Западной Африке - в королевстве Мали, в частности, существовало что-то вроде каст. Этот институт после распада Мали был унаследован возникшими на его месте государствами и этносами... Сложившаяся в Африке кастовая система заметно отличалась от индийской, но все-таки... В самых общих чертах классовая стратификация развитых обществ была такова: свободные, принадлежащие к той или иной касте, рабы...
Люди каст не имели права владеть землей, не могли претендовать на власть, не имели права брать супругов из других сословий и были ограничены в свободе передвижения, а в остальном, прекрасная маркиза))... были свободны как ветер и имели весьма привелегированное положение в обществе... Это странное промежуточное положение между свободнорожденными и рабами занимали ремесленники, среди которых на особом счету были кожевенных дел мастера и кузнецы. Последняя каста считалась опасной для простых смертных, поскольку предполагалось, что кузнецы состояли в какой-то особенной связи с божественными силами, от коих они и получали свою таинственную власть над металлом. У этой касты имелась еще одна важная социальная нагрузка - они были носителями народной памяти. Из их среды вышел "подкласс" сказителей и придворных певцов. Эта социальная группа полагалась уже настолько могущественной и социально-опасной, что сказителей хоронили в стволах баобабов, дабы не загрязнять землю через прямой контакт с их останками...
Сильный ход конем...


(C) Ismail Rashid "Class, Caste and Social Inequality in West African History", 2006
 
 
poor_lunatik
Отрывок из книги капитана Роберта Рэттрея, одного из самых первых колониальных этнографов, изучавших ашанти. (R.S. Rattray "Religion and Art in Ashanti", Oxford at the Claredon Press, 1927, p. 24)
"Мне иногда думается, что будь эти люди предоставлены самим себе в поисках своего собственного спасения, рано или поздно появился бы какой-нибудь африканский Мессия, который бы додумался до идеи очистить их пантеоны и их религию от идолов (фетишей). И тогда Западная Африка могла бы стать колыбелью новой религии, признающей Великий Дух, который, будучи Единым и Неделимым, тем не менее проявляет себя во всем сущем и учит людей слышать Свой голос в течении Своих рек и в шелесте Своих ветров меж деревьев."
 
 
poor_lunatik
13 May 2008 @ 12:01 am
Сижу тут себе никого не трогаю, починяю примус, и вдруг вспоминаю, что через семь минут мне очередные N лет стукнет. Ощущение как будто Новый год чуть не проспала. Пойти, что ли, шампанское открыть или коньячку хлебнуть... впрочем, день(ночь) сегодня такой липкий, что ни на то, ни на другое как-то особо и не тянет...


Born: Yes
(отрывок из анкеты)
:)
 
 
poor_lunatik

Регина родилась в маленьком городке, или лучше сказать, большой деревне под Роттердамом. Сколько шансов было у нее в жизни? Много. К сорока годам она износила сорок пар обуви, посетила сорок стран, сменила сорок мест работы, побывала в отношениях с сорока мужчинами и не родила ни одного ребенка… К сорока годам она начала утрачивать интерес к сексу и поэтому раздумала открывать салон эротического массажа в родной деревне, тем более, что кредита на получение необходимых для открытия бизнеса сорока тысяч она так и не получила. Отметить свое сорокалетие она решила в Гане. Лет в двадцать с чем-то она уже была в этой стране, но практически ничего не запомнила кроме сладковатого вкуса местной трави и того, как плакала в плечо своей тамошней подружки «Ну как он мог?! Как он мог?! Я бы, может, вышла за него замуж и сделала ему приглашение в Голландию. Неужели он думает, что украв у меня жалкие двести крон, паспорт и билет домой, он получил больше, чем если бы остался в дружеских отношениях со мной?!! Ты мне скажи, как он мог? Ведь он же спал со мной?!!»
Мы не знаем, что собиралась увидеть Регина в Аккре в этот приезд, но зато знаем, что она там увидела. Она увидела обломок кости, торчащий из язвы на ноге сидящего на обочине дороги Кверку. Когда она привезла мальчика в центральную городскую больницу для того, чтобы ему сделали операцию за ее счет, она увидела там Дору с перевязанными ладошками и ступнями.
Регина не зажмурилась и не отшатнулась с ужасом, ей хватило мужества и настойчивости для того, чтобы начать выяснять, как живут и где ночуют дети бездомных. Когда же она узнала, что калеки и бездомные пользуются услугами двух- и трехлетних проституток, она поняла, что никуда и никогда уже не уедет отсюда. Она уехала. Через три месяца, найдя для вылеченных на ее деньги детей временное пристанище. Вернувшись в родной городок, она, не заходя домой, отправилась в церковь. Через пять недель она вернулась в Аккру. На открытом ею счету было семь тысяч четыреста двадцать девять крон пожертвований, все, что ей удалось собрать в родной деревне, Роттердаме и Амстердаме. С этими деньгами Регина сумела организовать приют для детей уличных нищих.
Главная сложность заключалась в том, что эти дети не сироты. Переговоры с родителями были большей частью абсолютно безнадежны. Многие из них в буквальном смысле не хотели ничего - ни разговоров, ни перемен. Ребенок для нищего – источник доходов. Большая часть этих людей – черствые циничные озлобленные калеки, физически или морально они искалечены почти непоправимо. Если в детях еще удается пробудить что-то доброе, если они потом становятся, то родители их почти безнадежны. Никакие сантименты и увещевания, никакие рассуждения о будущем на них не действуют. Они живут сегодняшним днем и сегодняшними нуждами. Они не верят ни в чье бескорыстие. Большая часть переговоров Регины заходила в тупик с самого начала, когда родители объявляли сумму, за которую согласятся расстаться с ребенком. К концу первого года жизни Регины в Аккре в «доме ребенка» Регины было семь детей Сейчас, через семь лет, в приюте живет шестьдесят девять детей. Самые первые дети уже достигли совершеннолетия и, получив немудреные профессии, зарабатывают себе на хлеб. За семь лет трех девочек матери вытребовали обратно. Одну из этих малышек Регина разыскала только через четыре года, когда той исполнилось одиннадцать, и сумела забрать обратно в приют. О второй – четырехлетней – за которой мать явилась в отсутствие Регины и силой увезла на такси, до сих пор ничего не известно. Одна девочка попала к ней беременная, родила, покормила ребенка и сбежала.
Регина регулярно совершает ночные рейды по городу, посещая старые и разыскивая новые ночлежки. Она постоянно ведет переговоры о новых детях. Кому-то из мамаш удалось с ее помощью чему-то подучиться и открыть либо собственную торговлю, либо что-то вроде салона парикмахерских услуг – в одном лице. Раз в год она ездит в Голландию отчитываться перед основными спонсорами. Время ее тратится кроме этого на бесконечные бюрократические усилия – компании в поисках новых фондов и отчеты. Один фонд на последнем этапе переговоров поставил условием, что директором приюта должен быть человек африканского происхождения. Пойнт. Как бы там ни было, она сумела приобрести участок земли и построить на нем свой приют, чтобы перестать платить аренду за те два дома, что она снимала с третьего по шестой год с начала своей деятельности. Староста первой деревни в приггороде Аккры, где она снимала первый дом для приюта, объявил ей неггласную войну: на участок подбрасывали змей, кто-то по ночам вытаптывал огород, воровал белье с веревок. В итоге ей пришлось искать новое место для приюта.
О том, сколько всего ей нужно организовывать, можно только догадываться, но очень-очень смутно. Никто из детей, которых она забирает с улицы, не умеет читать. Большая часть их имеет тяжелые психологические проблемы: поначалу почти все они замкнутые, озлобленные, глубоко травмированные дети. Кое-кто из детей имеет физические увечья. Многие не справляются со школьной программой, потому что не умеют концентрироваться. Кто-то, пойдя в школу впервые в десять лет, стал первым учеником в классе. Регина старается дать им элементарные вещи, без которых у человека нет будущего, – чувство, что кто-то о тебе заботится, чувство, что ты кому-то нужен (в приюте каждый ребенок постарше опекает одного из младших), крышу, совместные трапезы, возможность ходить в школу и хоть немного детской беззаботности...
 
 
poor_lunatik
12 May 2008 @ 12:44 pm
153,76 КБ

Древо познания добра и зла (С) http://molcha.livejournal.com/

Вчера набрела по этой ссылкена великолепную подборку фотографий фресок из какого-то православного храма в Эфиопии. Особо хорош там ангел, я его украду себе в ники.
 
 
poor_lunatik
12 May 2008 @ 01:56 am
В одной мусульманской деревне на севере мы однажды натолкнулись на закованного в цепи нищего. Он был настолько ободран, что лохмотья едва держались на его голом теле, молодом и сильном, кстати сказать: сложением Аллах парня явно не обидел и от недоедания он в детстве не страдал, да и в нынешнем нищенстве, вероятно, тоже. Попрошайка передвигался по пыльной улице мелким семенящим шагом, поскольку цепи не позволяли ему шагать широко, и таскал в скованных руках миску для подаяний, каковую и не замедлил протянуть нам. Вид у него был достаточно вменяемый, если не считать характерного ускользающего взгляда с поволокой, какой бывает у наркоманов. Мы поинтересовались у местных, почему этот человек закован в цепи и получили неожиданный ответ: «Этот человек сошел с ума, он вдруг начал мучить и резать беременных домашних животных: кошек, собак, коз. С ним разговаривали, пытались его вразумить, но ничего не помогало, он продолжал вспарывать брюхо ни в чем неповинным тварям, поэтому на совете старейшин было решено заковать его, чтобы он больше не мог этого делать.»

Город делает с людьми гораздо более страшные вещи. В Аккре одна проститутка опустила руки и ноги своей четырехлетней дочери в кипяток – в наказание за то, что девочка ее не слушалась. Мамашу даже под суд не отдали. Какие шансы есть у ребенка, которые в четыре года заторможен в развитии, потому что его регулярно бьют по голове? Какие шансы были у четырехлетней Доры после того, как мать обварила ее конечности? Считается, что, если сложить число лет пациента с величиной площади поражения кожного покрова в процентном отношении к площади тела, и полученное в сумме число окажется меньше ста, пациент имеет все шансы выжить. Дора выжила, но в центральной больнице Аккры не было специалистов по пересадке кожи, либо средств на такую операцию, потому что бесплатная медицина бывает только в кино советских времен, поэтому кожа на ее ручках и ножах зарубцевалась страшными рубцами, которые скрючили ее ладошки и ступни. Девочка стала инвалидом.

Отец Кверку – слепой нищий. Свою мать Кверку не помнит. Все, что он помнит из своего раннего детства, это один бесконечный день, когда он под палящим солнцем водит отца за руку от машины к машине, и жестами просит у водителей милостыни. Подают редко. Еще он помнит драки с другими нищими, которые иногда, стоит ему зазеваться, успевают выгрести из миски отца несколько монет. Во время таких драк противник часто встречал Кверку с ножом наперевес, и тогда мальчик был вынужден отступать ни с чем. Отец отвешивал ему пару затрещин и ворчал, что в бою побеждает не самый сильный, а самый злой. Кверку думал, что будь у него нож, он бы еще показал обидчику. Обиду делить было не с кем. От отца кроме тычков ждать было нечего. Они работали с рассвета до заката, весь день напролет. В жару отец покупал пакет с водой на двоих, но сам выпивал почти все. Передыхали они только, если начиналась гроза. Отец побирался бы и под дождем, но в дождь никто не подавал. Когда начинался ливень, они с отцом и другими нищими спешили укрыться под ближайшим деревом, но все равно обычно промокали до нитки. Разносчикам газет и журналов было лучше – у них был свой металлический контейнер с навесом. Других торговцев они пускали под навес, а попрошаек прогоняли. Мальчик за всю свою жизнь только три ночи ночевал в настоящем доме под настоящей крышей. Однажды полиция совершила рейд по городу и арестовала всех нищих и калек, которые не успели разбежаться. Их посадили в несколько автобусов и привезли в сумасшедший дом: городские власти готовились к приезду американского президента Блина Клинтона. После визита Клинтона почти всех бездомных отпустили. Когда Кверку подрос настолько, что смог стоять за себя в драках, отец раздобыл для него нож и посадил на отдельное место на одном из центральных перекрестков города изображать калеку, а в поводыри себе нанял мальчишку помоложе. На этом перекрестке подавали неплохо: там было много прохожих. Еще мальчик помнит, что успел попрощаться с жизнью, увидев, как на него, сидящего прямо на асфальте, на обочине, несется потерявший управление микроавтобус. Он потерял сознание от страха, а очнулся от боли. Так Кверку стал калекой. Ему раздробило кость ниже колена. Безногая старуха примотала ему к ноге деревяшку. Кость срослась, но неправильно: один осколок то и дело при каком-нибудь неосторожном движении выглядывал наружу, распарывая кожу и мышцы изнутри. Кость удавалось вправить обратно, но на ноге у мальчика образовалась незаживающая язва. Отец в итоге остался даже доволен: у Кверку был настолько убедительно искалеченный вид, что ему стали заметно больше подавать. Он перевел его на другой перекресток и заставлял скакать на костылях вдоль ряда остановившихся на светофоре машин. Какие шансы были у мальчика в жизни?
 
 
poor_lunatik
У нас в Гане вот тоже отмечают первомай национальным выходным. А вообще было бы интересно узнать, в каких еще странах гуляют на первое мая...
 
 
poor_lunatik
12 April 2008 @ 02:38 am
150,25 КБ
Наскальная роспись в Сахаре, массив Тассили, открыта Анри Лоттом, датируется 10-8 тыс л.н.



Предания народов Мандэ к такой седой древности, конечно, не восходят. То, что я сейчас расскажу, относят к событиям 13 века нашей эры. И все-таки кто его на самом-то деле знает, из каких времен зачерпнут тот или иной фольклорный мотив. Этот рисунок из Сахары в любом случае выглядит просто идеальной иллюстрацией к истории про Женщину-Быка, одной из наиболее популярных в рассказах цикла про Суньяту - основоположника империи Мандэ (привожу в немножко вольном пересказе по статье Conrad, D. 2006: Oral Tradition and Perceptions of History from Manding Peoples, in Akyeampong, E.K. Ed. Themes in West African History).

Героиня этой истории Камисса, могущественная колдунья-оборотень. Король страны До, сводный брат Камиссы, лишает ее доли в наследстве. Разъяренная колдунья решает отомстить братцу и превращается в быка. Чудовищный зверь камня на камне не оставляет от поселений подданных короля и умерщвляет любого охотника, который пытается к нему приблизиться. Вероятно, так дольше продолжаться не может, требуется развитие событий. На сцене появляются два охотника из другой страны, - если не ошибаюсь Дан, - два брата, Данманса Вуланба и Данманса Вуланни. Им удается подружиться с Камиссой в ее человеческом обличье и женщина открывает им большой секрет: как можно убить ее в облике быка. Взамен она берет со своих новоявленных друзей обещание, что они возьмутся доставить младшую сестру Камиссы, Соголон, в целости и сохранности к Магану Конфаре, королю страны Конфара. Дело в том, что было предсказано, что сын этого короля от жены, на которой Маган Конфара пока еще не женат, станет величайшим героем и основателем оргомного королевства. И вот, чтобы предсказанное сбылось, Камисса превращается в быка, младший из братьей Данманса его убивает, и в качестве воззнаграждения король разрешает братьям выбрать для себя любую неженатую девушку королевства До. Братья выбирают некрасивую калеку Соголон и после целого ряда приключений и всяких сложностей доставляют ее ко двору Магана Конфары. То, что было дальше, уже отдельная история. (Продолжение следует :)

История, на мой вкус, - роскошь народного воображения, повороты сюжета такие неожиданные, что дух захватывает. Логика событий, что называется, уму недостижимая: брат нехороший оказался, а какие-то неизвестно откуда взявшиеся прохожие хорошие и благородные. Величайшая героиня эпоса приносит себя в жертву для того, чтобы сбылось пророчество. Пророчество сбывается, а героиню-то уже не вернешь: чудес не бывает. Братья невесту получают, но отдают какому-то чужому дяде. Невеста между тем оказывается не без изъяна. И тут вспоминается сцена на дне озера Ильмень: Садко все воротит рыло, пока перед ним проводят одну за другой триста красавиц. Ему других триста, а оне ему опять не климатят. Третью партию невест ведут, девушки одна другой краше, как на конкурсе "мисс Вселенная", а гусляр опять сидит без внимания и кажет только на самую последнюю, девушку-чернавушку.
 
 
poor_lunatik
10 April 2008 @ 02:15 pm
Mande - представить невозможно, как много в этом слове для слуха африканского слилось. Многие народы Западной Африки возводят свои генеалогии к древним временам, к тем самым, когда золото росло на грядках как морковь, и в Тимбукту можно было ослепнуть от сияния золотых крыш и даже собаки короля ходили в золотых ошейниках. Хотите верьте, не ходите - Ваша воля, но это факт - на территории современной Мали, и чуть-чуть в стороны от нее, в излучине реки Нигер, в саомй глубине континента, к югу от Сахары с начала второго тысячелетия нашей эры, а м.б. и чуть раньше возникло, расцвело и пришло в упадок одно за другим несколько могущественных государств. К семнадцатому веку они измельчали, конечно, но последний король, однако, еще отличался своим геройством в конце 19 века. Назывались королевства по-разному: Гана, Мандэ, Сонинке, Вагаду и т.д, но в общем и целом вся эта территория в народном сознании носит название Мандэ. Но на самом деле это даже не территория, это как бы такой неделимый на составные части блок единого пространства-времени, в котором жили их первопредки - герои сродни нашим былинным богатырям и Владимиру Красному Солнышку. Я на днях наткнулась на великолепную заставочку к одному из эпических циклов Мандэ. Книга, по которой ее цитировали, была опубликована в 1990 году издательством Оксфордского университета. Перевод мой.

В те дни мир был совсем не таков, как нынче.
Его можно было согнуть в дугу и развернуть как дорогу,
пройти по нему из конца в конец вдоль и поперек
и обосноваться в центре.
В те дни слову любого человека можно было верить.
Благородство царило в мире в те дни.

Оригинал (ну т.е. английский перевод оригинала):

In those days the world was not like it is now.
They bent it like scythe and unrolled it like a road,
They walked the four directions of the world and settled at its center.
In those days the word of every human being could be relied upon.
There was nobility then.


По-моему, сильно сказано. Очень поэтично. Это я про свойства мира быть согнутым в бараний рог и развернутым как свиток. Юный мир: гибкий, подвижный, пластичный.
 
 
poor_lunatik
Сижу я вчера в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке в зале выхода на посадку на рейс D166, долженствующий вылететь через полчаса в Аккру, и наблюдаю за белой теткой моих лет, ошарашенно наблюдающей за пассажирами, ожидающими объявления посадки в самолет. Сразу видно, что дамочка в этой тусовке новенькая. Белых на весь рейс человек двадцать пять, ну т.е. меньше десяти процентов, поэтому атмосфера в зале уже вполне африканская: шумно, оживленно, люди в празднично-приподнятом настроении и многие в праздничных африканских нарядах: маленькие мальчики, едва только от горшка два вершка, уже в костюмчиках и чуть не при галстучках, как к мессе, девочки в платьицах с оборочками, тетки в цветастых широких платьях, мужики в вышитых африканских рубахах. Не все, конечно, кто-то в костюме при галстуке и в вязаном берете с орнаментальными полосочками цветов национального флага, зеленый, желтый, красный на черном фоне, кто-то в джинсах и черной коже, кто-то в курточке из искусственного меха крупной коровьей раскраски, кто-то с блестками и в прикиде небывалой красоты, ну в-общем, кто во что, но сразу видно, что в большинстве своем наши одеты не абы как, а со смыслом, с чувством, с толком и с расстановкой, с мыслью о том, в чем показаться встречающим. Самые важные, конечно, две-три тетки с невероятными прическами, это что-то от американского хай-тека: столь художественного нагромождения локонов из искусственных волос такой как бы нахлобучкой от макушки до затылка я в Гане никогда еще не видела. Эти даже головой лишний раз не вертят, чтобы красоту не порушить, ну и уж, конечно, не улыбаются встречным и поперечным, понимают что такое чувство собственного достоинства. Прически действительно закачаешься. Тетки попроще обременены многочисленными детьми: один за руку, а если не удержали, то носится как сумасшедший по всем закоулкам, пока его служащая аэропорта не вынесет на середину зала с вопросом "чье дите?" и тогда мамаша вскинется "Дэниэль, кому я сказала, иди сюда!", другой у компаньона/компаньонши/двоюродной сестры (?) на руках, третий примотан куском нашего африканского ситца к спине, а если вдруг вякнул и время позволяет, его тут же приложат к дородной мамкиной груди, такой аппетитной, что слюнки у кого хочешь потекут.

Кроме теток с прическами и нескольких вальяжных дядек с компьютерными портфелями никто здесь особенно не чинится, переговариваются через два ряда, смеются во весь голос, знакомых окликают через весь зал. Хорошо. Домой люди едут. Радуются. И я тоже радуюсь. Думаю, сколько ж лет я вот так вот ошарашенно их рассматривала в залах ожидания в аэропортах всей Европы, пока не дожила до того, чтобы чувствовать себя среди этих людей как дома. И я ведь помню тот момент, когда отчетливо поняла, что это и будет теперь моей судьбой - каждый раз возвращаться в Африку как домой, чувствуя что она уже в моих костях, в моей крови, что я с ней уже на всю эту жизнь сроднилась.

В самолете - перелет мучительно долгий - десять часов и это при попутном ветре (!) - обратно-то против ветра он летит все двенадцать часов - вся эта публика потихоньку угомонилась и после сытного обеда часам к восьми вечера по восточному побережью уже сладко спала. Кто-то закутался с головой в аэрофлотовский плед, кто-то надел аэрофлотовские повязки на глаза. Тетка с самой красивой прической спит, уткнувшись лбом в расположенное перед ней кресло. Такую прическу к спинке кресла не приложишь. Правда, все ее старания оказались напрасны: пассажирка сзади перед самой посадкой распахнула отделение для ручной клади и обронила увесистый рюкзачок на произведение афро-американских парикмахеров, слегка сбив пару локонов с предназначенных для них мест и тем самым красоту все-таки порушив. Впрочем, тетке этого все равно не видно, да и красота как бы просто приобрела новую грань, обнажив где-то там в завитках какое-то подобие не то зажима, не то шпильки: так даже интереснее стало, а то ну совсем непонятно было, каким же чудом все это сооружение держится на голове и не разваливается на составные части.

Когда мы приблизились к родному континенту, в иллюминаторах постепенно проявились - как в лоточке на самодельном столике в ванной - груды окрашенных в розовые тона облаков - рассвело. Самолет пошел на снижение, едва только мы пролетели мятежный Абиджан, и минут через тридцать под крылом его замелькали знакомые кварталы пригородов Аккры, выросшие тут как грибы в последние лет пят, где-то под ногами с грохотом вывалились из брюха машины шасси, и вот уже мы катим по посадочной полосе, тормозим, - почему-то в этот раз не раздалось аплодисментов пилотам, когда колеса коснулись земли, пожив в Америке, перестаем удивляться чудесам, что ли? Что характерно, все пассажиры, включая детей, бодрые и выспавшиеся и уже улыбаются вовсю, разбирая ручной багаж, и вот через несколько минут после суматошного затора в проходе, каждый из нас по очереди, ступив на трап самолета, вдыхает знакомый до боли, парной и слегка удушливый воздух тропических широт, по вкусу и запаху которого сразу понятно, что очередной сезон дождей уже начался или пытается начаться. Семь утра, в воздухе висит туманная дымка, на горизонте громоздятся многоярусные облака. Мы дома.

Я помню, как однажды, после дней трех путешествия по немятежному тогда еще Котдивуару, глядя на плывущие за окном машины бесконечной волной странные силуэты странных тропических деревьев, по сухому времени года безлиственных, но не совсем безжизненных, поскольку среди них там и сям мелькали кроны неведомых мне ни по латыни, ни как иначе видов, цветущие крупными недолговечными цветами и из-за этого как бы окутанные красноватой дымкой, - характерный для декабря и тропический джунглей пейзаж, - я вдруг отчетливо поняла, что Африка, как прародина человечества, - и в моей крови, и в моих генах, что она каждому из нас колыбель, каждому из нас исток, даром, что ехала я по Западной, а люди зародились в Восточной, все равно это наш континент, это все наше, свое, родное, даже если новое и поначалу непривычное глазу... 
 
 
poor_lunatik
Гонджа, камара и ислам

Следующий рассказ будет про то, что гонджа при ближайшем рассмотрении оказались те еще орлы, а арабов, как выяснилось, в наших краях было вообще-то далеко не двое. Но чтобы поставить все на свои места, придется сделать здоровущее лирическое отступление и начать оное с того, что в европейской религиозной живописи в эпоху Возрождения сложилась такая традиция – в сюжете про поклонение волхвов изображать одного из королей, а именно Бальтазара, черным. Меж тем, в те времена, когда традиция сия складывалась, все известные европейцам чернокожие были привезенными из Северной Африки невольниками. А тут дары – золотые кубки, скатный жемчуг, хрусталь, ларцы с филигранными украшениями, ломящиеся от золотых украшений, притороченные к верблюжьим седлам тюки, усыпанные драгоценными камнями короны, парча, бархат, страусиные перья и прочая роскошь. Откуда бы? Оказывается, оттуда, что бытовало-таки по Европе мнение, что в глубине Африканского континента за бесплодной пустыней находится некое баснословно богатое королевство, в столице которого, легендарном городе Тимбукту, золото растет на земле как морковь, собаки короля ходят в золотых ошейниках, а от сияния крыш на солнце можно запросто ослепнуть. Дыма без огня, конечно, не бывает. Самым известным источником сведений об этом легендарном королевстве была книга уроженца Гранады аль-Хасана ибн Мухаммеда аль-Ваззана аз-Заййати аль-Фаси, пленника итальянских корсаров и впоследствии протеже папы римского Льва X, взявшего себе литературный псевдоним Лев Африканский в честь своего высокого патрона. На итальянском языке она была опубликована в 1550 году в Венеции под названием «Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней есть». Что интересно, чернокожие Бальтазары появляются на картинах по крайней мере лет за пятьдесят до этого, ну т.е., очевидно, помимо Льва Африканского были и другие источники утечки информации.

44.34 КБ


Но дабы не слишком растекаться мыслию по древу, вернемся в Африку в излучину реки Нигер, среднюю часть ее бассейна. Read more... )
 
 
poor_lunatik
08 June 2007 @ 11:42 pm
Я, можно сказать, принципиальный противник экранизаций: просто не знаю ни одной, которая была бы лучше оригинала – за одним-единственным счастливым исключением, но о нем в следующий раз. Зато вреда от них, на мой взгляд, очень много: экранизации обедняют наше воображение и крадут что-то от книги даже задним числом. Часто крадут очень много. На мой взгляд, ни одна экранизация не причинила большего вреда одноименному произведению, чем фильм «Out of Africa». Он выворачивает наизнанку и извращает всю книгу, и не просто извращает, а не оставляет в ней ровным счетом ничего из ее главных достоинств. Если бы я была Карен Бликсен, я бы просто подала на продьюсеров в суд.
Обвинение по пунктам. В книге Африка – в фокусе. У Бриксен редкий дар наблюдать окружающее пристально и пристрастно. Она любит Африку, эта книга – о том, как она ее открывала для себя. А в фильме Африки нет, она там присутствует только в качестве экзотической декорации, шаблона и штампа. Следующее. В книге у автора и читателя – много-много времени: Бликсен провела в колонии около двадцати лет. Книга эпична, и при этом сдержанна и даже сурова. Фильм слащав и после него остается ощущение, что все действие заняло от силы пару лет. Все галопом. И самое главное и страшное: в книге совсем нет личной жизни Карен Бликсен, она не об этом. А фильм как раз настырно и бесстыдно эксплуатирует именно эту тему. В том, что касается самой Карен, книга беспристрастна и целомудренна. Но все, что в книге вынесено за скобки, в фильме внесено на всеобщее обозрение: дотошный сценарист не щадит своих сил, чтобы перетрясти все грязное и чистое белье Карен. Слово «сифилис» она сама не употребляет ни разу, бывшего мужа упоминает единожды вскользь, без каких-либо частных подробностей. А создатели фильма, конечно, не пропустили солененького. Это красивый фильм – в чьем-то понимании, но я лично после него просто плакала от обиды за то, что Голливуд своей недрогнувшей когтистой лапой сотворил с Карен Бликсен, как – из лучших побуждений, вероятно, - переврал ее тонкую и умную книгу, как превратил нечто неповторимое и уникальное в совершенно банальное и глупое, причесал под одну гребенку, подвел под общий знаменатель.
Ну а теперь, выпустив пары, расскажу о трех эпизодах из книги, в которых, на мой взгляд, почерк и стиль Бликсен проявляются наиболее ярко.
Первый из них о том, что незадолго до отъезда Карен из Африки население соседней деревни собралось отмечать какой-то свой важный ежегодный праздник, который празднуют всю ночь напролет, при полной луне. В этот раз праздник устраивался в ее честь, и в качестве признания и признательности Карен в него был внесен отдельный пункт: танец стариков. Дело было в том, что старики выходят танцевать по очень редким и очень значимым поводам, и за всю свою жизнь в Африке Карен еще ни разу не слыхала о том, чтобы старики танцевали. Ей была оказана высочайшая честь. И вот праздник начался, седоголовые старики под бой барабанов с большим достоинством вышли в круг и только-только начали, вспоминая свою собственную молодость, свои неспешные зачаровывающие движения, как вдруг - совершенно беспрецедентный случай - из Найроби ночною порой прибыл нарочный со срочной депешей для Карен. В депеше содержался приказ колониальных властей немедленно отменить языческую вакханалию и всех разогнать. И Карен была вынуждена объявить этот приказ, понимая, насколько невозможно он сейчас прозвучит, и одновременно, что кроме нее нет никого, кто мог бы это сделать. После ее объявления пришедшие проститься с ней африканцы молча расходятся по домам. Горькая чаша для Карен. Горькая и голая правда о том, как тут все было на самом деле в колониальные времена: какая бездна непонимания и какое измывательство – из каких-то высших благородных целей просвещения и борьбы с язычеством – над несчастным местным населением.
Второй эпизод я даже пересказывать не буду, а лучше процитирую. Карен пишет о том, что иногда в минуты крайней усталости или когда она заболевала, на нее находило странное ощущение, будто все от нее отстраняются и отчуждаются. Кому не знакомо?
В последние месяцы моей жизни в Африке, когда меня преследовали неудачи, оно внезапно охватывало меня, как темнота, и я даже стала бояться его.
В тот четверг в Найроби знакомое чувство застало меня врасплох и потрясло своей силой - уж не схожу ли я с ума, подумалось мне. Каким-то непостижимым образом весь город был погружен в глубокую печаль, все люди, которых я встречала, были опечалены, и среди этой всеобщей скорби люди от меня отворачивались. Никто не хотел остановиться и поговорить со мной, мои друзья, заметив меня, садились в машины и уезжали прочь. Даже старичок-шотландец, мистер Дункан, владелец бакалейной лавки, у которого я покупала товары много лет подряд, с которым танцевала на большом балу в резиденции правительства - увидев, как я вхожу в его лавку, посмотрел на меня с каким-то ужасом и обратился в бегство. Я почувствовала себя в Найроби совершенно одинокой, как на необитаемом острове.
Фараха я оставила на ферме встречать Денниса, и поговорить мне было не с кем. Кикуйю в таких обстоятельствах ничем помочь не могут: у них иное ощущение реальности, да и сама их реальность слишком далека от нашей. Но я была приглашена на ленч к леди Макмиллан в Хиромо; там, я надеялась, будут белые люди, с которыми я смогу поговорить, и они меня успокоят.
Я подъехала к прелестному старому дому на окраине Найроби, к которому вела длинная аллея, обсаженная бамбуками, и нашла всех гостей в полном сборе. У всех были скорбные лица, и когда я вошла, все сразу замолчали. Я села рядом со своим старым другом мистером Балпеттом; он, не поднимая глаз, проронил несколько слов и замолк. Я попыталась сбросить черную тень, которая совсем придавила меня, и заговорила с ним о восхождениях в Мексике - но он, казалось, совсем ничего о них не помнит. Я подумала: мне нечего делать среди этих людей, они мне не помогут, нужно возвращаться на ферму. Деннис, наверное, давно уже там. Мы с ним будем разговаривать и вести себя, как нормальные люди, рассудок снова вернется ко мне, я все узнаю, все пойму, мне все станет ясно. Но когда мы кончили завтракать, леди Макмиллан попросила меня пройти с ней в маленькую гостиную, и там она сказала мне, что в Вои случилось несчастье. Деннис упал вместе с самолетом и разбился.

Все. Нигде на протяжении всей книги она ни разу не говорит о том, какие отношения связывали ее с Деннисом, какую роль он играл в ее жизни. Он просто появляется время от времени и снова уезжает, чтобы один раз совсем не вернуться. Только после этого эпизода читатель может догадаться о том, что Деннис был для Карен очень близким человеком. Этот коротенький кусочек кажется мне воплощением того, каких высот драматизма можно достичь за счет максимально отстраненного от собственных эмоций повествования. Читатель до самого последнего момента остается, также как и Карен, абсолютно неподготовленным к этому страшному известию.
И самый последний – мой эпизод – это рассказ Карен о том, как она уезжала из Африки. Плантация была не ее личной, а приобретенной на паях с какими-то компаньонами. Поскольку она практически уже не приносила прибыли, компаньоны настояли на том, чтобы продать землю и ферму. И вот Карен пишет о том, как упаковывает и отправляет домой свое имущество: книги, хрусталь, фарфор, мебель, расстается с прислугой, по очереди прощается с людьми и местами, завершает все последние дела, которых день ото дня становится все меньше, как будто крохотный островок суши у нее под ногами становится все меньше и меньше и вот-вот совсем скроется под водой. Отъезды всем знакомы. Мне нравится то, как она описывает свои чувства. Карен пишет, что хотя она все это сделала своими руками и совершала шаг за шагом все поступки, которые должны были рано или поздно увести ее из Африки, она смогла все это сделать только потому, что где-то про себя до последней минуты, даже садясь на пароход, направлявшийся в Европу, была глубоко убеждена в том, что в самую последнюю минуту произойдет какое-то чудо и она никуда не уедет. Я читала ее книгу в свой самый первый год в Африке, понимая, что и сама когда-то буду уезжать точно также, и на этом почти детском объяснении того, как можно совершить невозможное, меня просто пронзила психологическая достоверность рассказа. Такая небольшая подробность и столько жизни за ней!
Если бы я у кого и хотела учиться писательству, то это у Карен Бликсен, а эти три эпизода внесла бы в хрестоматию начинающего бумагомарателя.
 
 
poor_lunatik
Вчера в гостях была Хайка, сестра ПИ, и среди прочего рассказала следующую поучительную историю. У них садовник-сторож-привратник - бедный крестьянин из бедной северной деревни. В Аккре он уже несколько лет, рано или поздно у него тут появляется женщина, ну и рано или поздно беременеет. Бедный человек не пьет, не ест, отдает бедной женщине все заработанные гроши, поскольку ей, бедной, надо есть за двоих и ходить по врачам. Ждет ребенка, переживает, худеет на глазах. Так продолжается некоторое время, пока Хайка вдруг не задумывается о том, что прошел уже ни много, ни мало, а целый год, как бедная женщина ходит беременной со столь небольшим сроком, что живота все еще пока не видно. Она, собравшись с духом, поделилась со сторожем своими наблюдениями, и еще, как врач, постаралась-таки донести до его сознания, что беременность, как ни крути, но длится девять месяцев. Бедный человек перестал не только есть и пить, но и спать, ну и заодно финансировать походы бедной женщины по врачам. Бедный. У меня сердце разрывается слышать такие истории.

Нам в это трудно поверить, но у африканцев действительно особые отношения со временем. Они редко куда спешат, могут ждать чего-то или кого-то часами и нисколько не тяготиться этим, просто сядут и будут сидеть, могут поспать в это время. Камаринские мужики в моей любимой Ларабанге не только часов не наблюдают (часы-то как раз и наблюдают, поскольку намаз надо в определенное время суток совершать, но для этого в конце концов муэдзин есть - созовет, когда пора), но и годов. А Кони наш не ориентируется в месяцах, во всяком случае в их счете на английский лад. Спроси его в феврале, когда он последний раз в Аккре был, ответит, подумав, что в ноябре. А потом легко может выясниться, что это было в августе. И он не названия путает, я уверена, а ему просто все равно. Возраст они там тоже определяют на глазок: моему деду точно уже сто лет, даже больше, сто двадцать, наверное, а моему отцу - семьдесят (хотя на деле явно и шестидесяти нет), а мне - тридцать пять. Возраст в числовом исчислении это просто как бы статус. Главному имаму деревни тоже считается лет девяносто уже, а на самом деле, зуб даю, он чуть старше кониного отца. Да и все остальное население страны, в т.ч. христианизированное, за отсутствием паспортов живет зачастую во времена патриархов, когда Сара рожала в сто лет, а Авраам жил до семисот.

Так что, я уверена, сторож Хайки, во-первых, действительно не задумывался о том, что уже год прошел, а во-вторых, легко мог допустить, что беременность и по два года длится. Но поскольку Хайка его не так давно почти из могилы вытащила, когда врачи уже говорили, чтобы вызывали родных прощаться, он ей, как врачу, наверное, в этом вопросе все-таки больше поверил, чем своей подруге.
 
 
poor_lunatik
28 May 2007 @ 01:44 pm
Ой, меня сегодня с утра ждал в почте такой вот приятный сюрприз: пародия на Великое Закрытие

Владимир Рубан

Камаринская народная
Посвящается:
До воды невинно падким
Ритуальным Куропаткам.


Как-то две этно-Графини, пораскидывав мозгами,
Вместо отпуска на пляже, чтоб зазря не загореть,
Отправляются в Саванну, во деревню Ларабангу
К пацанам в футболках, джинсах, в Глинобитную Мечеть.

Вот удача в гидах – Кони. На приличный на английский
Переводят речь Имамов – респондентов стариков,
Мол: «Отшибло память клана с первом выносом Корана,
Кто ж видал того барана, погулял - и был таков.»

Дальше – больше и по слухам: «Наплодил четыре клана
Вместо отпуска (идейный, сильный духом был) мужик,
Тыщи вёрст через Сахару с собеседником верблюдом
Создал, где-то слов на 300 - напрочь вымерший язык.»

А Вот глава Семьи и Клана . Память - дырка из кармана!
Ровным счётом - что ни спросишь – всё неведомо ему!
Явно больше знал Герасим, когда этно-Граф Тургенев,
Задавал ему вопросы : «Как? За что? И Почему?»

Но вернёмся к Камерянам, их обычьям и изъянам,
Только все они до ветру - тут испуг и всё в штаны!
Лишь один старейший клана (он до ветру возле Храма)
Дух Святого Ибрагима чует он из-за стены.

Дух же там увидел фигу, приподняв большую книгу:
«Так - нашёлся том Корана? А копья-то в Храме нет!»
Напугав Главу Имама, открывает двери Храма
И позирует для сайтов, чтоб попасть на интернет

Так! Сомнений больше нету, я в Архив - ты к интернету.
Там этно-Графиням строже покопать пришлось. И что же?
Результатом изысканья - Глинобитное Созданье
(и в другой деревне тоже) Лет на Триста помоложе.
 
 
poor_lunatik
21.52 КБ



Странное чувство, человек уходит навсегда и все-таки возвращается. Прошло какое-то время, и Лена написала мне, что дала ссылку на мои воспоминания об Андрее Артурыче одному из его учеников второй генерации из второй школы (ну т.е. буквально номер два за универмагом "Москва"), как выяснилось, АА и сам в ней учился. Этот ученик поместил у себя еще одно воспоминание о немного незнакомом нам Андрее Артурыче и "прощальную задачу", которую он составил для тех своих выпускников. Там все легко находится. Эти фотографии оттуда. Мои все в Москве.

А потом произошло еще нечто более странное и удивительное: мне написал Владимир Рубан из Бостона. Помните такое имя по рассказам АА? Одноклассник его из этой самой школы номер два. И прислал песню, которую он написал после приезда АА к нему в Бостон в 1999 году, и рассказ о том, как и почему она была написана. Я все это прослушала и прочитала со смешанным чувством, горьким и светлым одновременно.

У меня (и не у меня одной) последние несколько лет были совсем суматошные, в особенности во время приездов в Россию, ну да, обстоятельства, будь они неладны, всегда какие-то обстоятельства, то одно, то другое, и чем старше, тем туже закручивается спираль, но при этом всегда было ощущение, что и ориентировщики, и Андрей Артурыч рядом, что вот-вот только вся суета пройдет, и, конечно, надо будет заскочить, поговорить, позвонить. Я как-то все последние годы не оказывалась в Москве на день рождения АА и тем самым самый насущный повод зайти (ну хотя бы позвонить, что уж там лукавить!) отпадал. Ну и как бы там ни было, после удара под дых при известии о том, что АА больше нет, первое и самое остро осознанное чувство, это "как же я по нему соскучилась" и какое-то отупелое недоумение от осознания, что это уже навсегда и неотменимо, что уже никогда не зайти, не позвонить, не обменяться даже взглядом. И вот Владимир Рубан своим появлением в каком-то смысле возвращает мне его, ну и не мне одной, конечно, а всем нам, потому что, собравшись с духом, я перескажу или дам желающим почитать его рассказ. И песню, кто захочет, может послушать, м.б. не сейчас, а потом, сейчас не хочется никуда спешить, потому что уже некуда.
Своим рассказом Владимир возвратил мне какую-то неизвестную нам часть жизни АА - хотя имя Владимир Рубан выплыло потом из глубин памяти, что-то, значит, было известно - возвратил школьную юность АА, его приезд в Бостон, и вдруг, узнав все это, я почувствовала, как мне становится стыдно, что человек, которого, как казалось, ты прекрасно знал и считал очень важным в своей жизни, навсегда дорогим и близким, на самом деле был тебе мало знаком, а ты об этом даже не задумывался, - да, да, он, конечно, что-то рассказывал, но мы были юные и глупые, и у нас всегда был яркий и интересный сегодняшний день, который он делал таковым, и все то, что было в его жизни до, шло мимо, и все, что было после, как выяснилось - тоже прошло мимо. Я со стыдом узнала, что он, оказывается, после нашей первой преподавал потом еще в своей второй. Про Олимпиады знала и то спасибо. Про детей в общих чертах. Что-то Лена рассказывала, мы с ней действительно часто встречались в годы учебы в МГУ, но своя жизнь шла дальше и уводила все дальше. И теперь этого безмерно жаль, и все это действительно уже непоправимая потеря и неизбежно сопутствующее утрате чувство вины перед ним и перед собой.

В песне Владимира нет - тех трех лет, когда АА был с нами, - а есть что-то из того, что было до и после. И от этого чувство потери острее, но вместе с тем возникает и чувство странной радости и благодарности другому человеку за то, что поделился своим, дал возможность узнать немного получше "нашего" Андрея Артуровича, как будто за него - в каком-то смысле - простил, протянув издалека руку.




28.93 КБ
 
 
poor_lunatik
Вчера в новостях показали, я не смотрела, по рассказам излагаю - совсем дикую аварию. По дороге из Аккры в Кумази сломалась машина, пассажиры дозвонились каким-то своим знакомым в Кумази вызвать что-то вроде эвакуатора, ждать пришлось несколько часов, дождь хлестал, они все в машину забились и сдели там дожидались эвакуатора. Он приехал и всех их раздавил. Насмерть. Я все это от нашей Ваиды узнала. В машине была ее тетка и племянник - маленький мальчик. Ваида в полном шоке поехала в Кумази в морг. Ей кто-то из родственников сегодня с утра позвонил. А вчера она сама эти новости смотрела.
И, как всегда, разводишь руками и говоришь, "это Гана".
А примерно год назад в Аккре какая-то из ее двоюродных сестер отправила своего четырехлетнего сына на ближайший перекресток купить какой-то там еды. Ребенка машина сбила. "Мадам, теперь моя сестра уже несколько дней ничего не ест. Мы ее уговариваем, а она ничего не хочет..." (недоуменно) А когда начинаешь спрашивать, КАК можно было отправить четырехлетнего малыша одного на улицу с сумасшедшим движением, оказывается, что отправила она его не одного, а с каким-то из соседей, который по ходу дела неизвестно куда делся. За рулем злосчастной машины был ливанец. Дело кончилось, как обычно в таких ситуациях. Заплатил за похороны, добавил еще несколько миллионов матери, хотя она сначала отказывалась, конечно. Ребенка похоронили. Выставленные ливанцем напитки выпили. Еду съели.
Это Гана.
Tags:
 
 
 
 

Advertisement

Customize